Есть две популярные версии происходящего. Первая звучит как «люди стали слабее», вторая — «просто стало модно ходить к психологу». Обе удобны: они снимают необходимость разбираться в причинах. Но если опираться на то, что показывают разные массивы данных и наблюдения практиков, картинка выходит сложнее и, честно говоря, неприятнее. Последние годы собрали для психики сразу несколько факторов риска — так, что это больше похоже на устойчивую перегрузку системы, чем на разовую «волну настроений».

Чтобы не застрять в ощущении «это только у нас», важно сразу поставить глобальную рамку. В 2022 году ВОЗ прямо описала ситуацию как масштабный кризис психического здоровья и призвала перестраивать помощь — от финансирования до доступности услуг. Там же звучала оценка, которая стала одной из самых цитируемых: в первый год пандемии распространённость тревоги и депрессии в мире выросла примерно на 25%. Академические оценки на больших данных — например работа в The Lancet о приросте депрессивных и тревожных расстройств в 2020 году из-за COVID-19 — подтверждают общий вектор и уточняют детали: удар был не «одинаковым для всех», сильнее всего пострадали женщины и молодые люди.

И здесь важен нюанс, который часто упускают. Пандемия не «создала» депрессию и тревогу из ничего. Ещё до COVID эти состояния уже входили в число главных причин потерь здоровья в показателе годы жизни с инвалидностью (YLD). То есть пандемия скорее ускорила и оголила то, что и так копилось, а затем в многих странах — и Россия не исключение — этот стресс не закончился, а сменил форму.

На этом фоне российские цифры читаются иначе. В январе 2026 года «Коммерсантъ» со ссылкой на данные Росстата писал о росте числа впервые выявленных психических расстройств (в материале фигурирует прирост 21,5% за несколько лет и отдельно приводятся данные по непсихотическим расстройствам). Росстат действительно публикует профильные сборники по здравоохранению, где фиксируются показатели обращаемости и заболеваемости, включая блоки по психическим расстройствам. Но главный вопрос — что именно мы видим: реальный рост частоты расстройств или рост регистрации?

В реальности почти всегда работают оба механизма сразу. С одной стороны, люди действительно чаще испытывают симптомы — это хорошо укладывается в глобальную рамку кризиса и в то, как менялись стрессоры последних лет. С другой — психические расстройства в России долго оставались «невидимыми» для официальной картины из-за стигмы и маршрута пациента. Многие избегали государственных ПНД из страха последствий «учёта», кто-то годами лечился «в тени» — у терапевта, невролога, через соматические жалобы, или не лечился никак. Когда выросла доля частной помощи, онлайн-сервисов и в целом стало больше языка, чтобы описывать своё состояние, часть людей, которые раньше не попадали в «учёт», стала фиксироваться статистикой. Это не означает, что «раньше не было тревоги, а теперь появилась». Это означает, что часть прежней реальности стала видимой.

Дальше логично спросить: что именно стало тем «клеем», который удерживает стресс так долго? Если попытаться назвать один ключевой психологический механизм последних лет, это будет неопределённость. Стресс, у которого есть начало и конец, переносится иначе, чем стресс без финальной точки. Исследование в Nature Human Behaviour (2023) показывает, что продолжительная неопределённость может давать более тяжёлые последствия, чем известный негативный исход — именно потому, что нервная система остаётся в режиме постоянного «сканирования угрозы». В обзорной литературе по непереносимости неопределённости (intolerance of uncertainty) это прямо рассматривается как фактор, связанный с тревожной симптоматикой и рядом расстройств.

Если перевести это на человеческий язык, получится простая вещь: когда правила игры всё время меняются, мозгу приходится постоянно держать внимание и контроль включёнными. Это истощает — психологически и физиологически. И вот здесь мы выходим на следующий слой: почему в современном мире так трудно «выключить» эту готовность и вернуться в нормальный режим.

Цифровая среда — один из самых очевидных кандидатов, но с ней легко попасть в ловушку простых объяснений. Корректнее говорить не «соцсети вызывают депрессию», а «в уязвимых группах цифровая среда может усиливать факторы риска». Научная картина обычно выглядит так: связь между цифровыми технологиями и благополучием у подростков действительно наблюдается, но в среднем она часто не огромная и сильно зависит от контекста — что именно человек делает онлайн, сколько он спит, есть ли у него поддержка, что происходит в офлайне. При этом крупные экспертные структуры отдельно подчёркивают риски для молодёжи: недосып, сравнение, травля, контент, который усиливает тревогу, и дизайн платформ, заточенный на удержание внимания. То есть цифровая среда сама по себе не «виновата», но она отлично умеет подливать масла в огонь, если огонь уже горит.

Однако даже когда о психике говорят больше, это не означает, что стыда стало меньше. Здесь возникает парадокс: разговоров и слов — больше, а барьеров на вход к помощи — всё ещё много. Российские исследования последних лет показывают связь между стигматизирующими установками и худшими показателями психического состояния и соматических жалоб у респондентов. Механизм неприятный, но понятный: общество, которое стыдит уязвимость, почти гарантированно получает позднее обращение, а позднее обращение чаще означает более тяжёлое состояние и более длинный путь восстановления.

На этом фоне неудивительно, что в публичном поле всё чаще всплывает тема антидепрессантов. Рост продаж в России регулярно фиксируют отраслевые аналитики и деловые медиа; «Коммерсантъ» в январе 2026 года приводит оценки рынка со ссылкой на RNC Pharma (в материале фигурируют объёмы в упаковках и заметный рост за последние годы). Но сама по себе эта динамика не доказывает ни «таблетки вместо жизни», ни «наконец-то все лечатся правильно». Она говорит о другом: запрос на помощь стал массовым, и многие ищут способ облегчить состояние быстро.

Отсюда неизбежно возникает этическая дискуссия. Джоанна Монкрифф и соавторы, например, критиковали упрощённую популярную версию «депрессия = дефицит серотонина», указывая, что научные данные не поддерживают прямолинейную «химическую» легенду, которой десятилетиями продавали понятность сложного состояния. Но из этого не следует, что антидепрессанты «не работают» или «не нужны». Следует другое: психическое состояние нельзя сводить к одному биомаркеру, а лечение — к одной таблетке. В клинической логике медикаменты часто используются как способ снизить тяжесть симптомов до уровня, на котором становятся возможны сон, базовая активность и психотерапия. Поэтому рабочая рамка здесь обычно не «или/или», а «и/и»: симптоматическое лечение плюс работа с причинами — поведенческими, когнитивными, социальными — и, что особенно важно, понятная доступная система помощи.

Когда текст доходит до обсуждения будущего, велик риск уйти в лозунги. Чтобы этого избежать, лучше держаться моделей, по которым есть публичные данные. В Англии программа NHS Talking Therapies (исторически IAPT) стала примером того, как государственная система масштабирует доступ к доказательной психотерапии. NHS публикует статистику по активности, ожиданию и исходам, а независимые аналитические центры (например, Nuffield Trust) разбирают сильные стороны и ограничения этой модели, включая обсуждение реальных показателей восстановления и неравенства по группам. Это не идеальная система, но полезный ориентир: помощь можно делать массовой и измеряемой, а не элитарной и случайной.

Если собрать всё вместе, становится понятнее, почему у России рост выглядит резче. Страна одновременно проживает ускоренную цифровизацию, последствия пандемии и длинный период неопределённости, при этом психиатрическая помощь исторически окружена стигмой и страхами. В такой конфигурации любой глобальный стрессор даёт более заметный эффект: часть людей действительно заболевает чаще, а часть — наконец становится видимой для статистики.

И здесь хочется поставить точку не на тревоге, а на том, что можно делать. На больших международных данных (например, World Happiness Report) постоянно повторяется один мотив: доверие, социальные связи и поддержка работают как буфер в кризис. Это важно и для России, потому что психическое здоровье — не только про кабинеты. Оно про ткань повседневной жизни: отношения, безопасность, предсказуемость, возможность планировать и понимать, что будет дальше.

Что делать, если читать всё это тяжело? Начните с самого простого и самого честного: проверьте, не живёт ли ваша нервная система в режиме постоянной тревожной готовности. Часто тревога держится не потому, что вы «не справляетесь», а потому что организм давно работает на перегреве: сон стал рваным, новости и лента затягивают по много раз в день, движения мало, кофеина много, а в расписании нет ни одного тихого кармана, где можно выдохнуть. Это звучит банально, но именно такие вещи чаще всего определяют, выдержит ли психика нагрузку. И это не «позитивное мышление», а физиология: если телу негде восстановиться, мозг начинает воспринимать всё как потенциальную угрозу.

Важно также отличать тревожный период от состояния, с которым лучше не оставаться одному. Если две недели и дольше держатся выраженная тревога, нарушения сна, заметная потеря интереса и сил, если вы избегаете людей и дел потому, что «не выдержите», если случается паника — это уже не про характер и не про «соберись». Это повод получить профессиональную оценку и понять, где заканчивается реакция на стресс и где начинается состояние, которому нужна помощь. Отдельная граница — мысли о саморазрушении или желание «исчезнуть»: здесь важно не оставаться одному и обратиться за поддержкой сразу. Это не драматизация, а забота о безопасности.

Если вы работаете с людьми — как психолог, врач, HR или руководитель — самый полезный шаг в разговоре о тревоге сегодня не в поиске виноватых. Гораздо точнее и бережнее помогает рамка «неопределённость, перегрузка внимания и позднее обращение»: она объясняет происходящее без морализаторства и даёт шанс выстроить решения. В профилактике почти всегда выигрывают доступность и ясность первого шага: короткая первичная консультация, понятная маршрутизация, язык, который не пугает. А на уровне организаций сильнее всего действует не мотивационная речь, а снижение хаоса: предсказуемые правила, ясная коммуникация, ограничение постоянной срочности, уважение к восстановлению. Когда у людей появляется ощущение управляемости, психика перестаёт тратить энергию на постоянную тревожную готовность.

Если смотреть шире, на уровень системы, рост тревоги и депрессии стоит воспринимать как индикатор качества среды — примерно так же, как рост травматизма или сердечно-сосудистых рисков. Это не «личная слабость граждан», а сигнал, что условия жизни стали истощающими и требующими перестройки помощи и профилактики. И здесь есть обнадёживающая мысль: тревога звучит громко не потому, что с вами «что-то не так», а потому что мозг пытается защитить вас в мире, который стал слишком непредсказуемым. А значит, опору можно возвращать — шаг за шагом, без героизма, но вполне реально.

Материалы основаны на анализе публикаций, статей и отчетов

ВОЗ — пресс-релиз о росте тревоги и депрессии на ~25% в первый год пандемии (2 марта 2022)

The Lancet (2021) — Santomauro et al., оценка прироста депрессивных и тревожных расстройств в 2020 из-за COVID-19

The Lancet Psychiatry — GBD 2019 Mental Disorders Collaborators (нагрузка психических расстройств 1990–2019)

Коммерсантъ (январь 2026) — материал с отсылкой к данным Росстата и оценками рынка антидепрессантов

Росстат — страница сборника «Здравоохранение в России» (актуальные выпуски и методология)

NHS Digital — отчёты NHS Talking Therapies (IAPT / Talking Therapies), данные по объёму и исходам

World Happiness Report 2023 — доверие и социальные связи в кризис (PDF)

U.S. Surgeon General (2023) — Advisory: Social Media and Youth Mental Health (PDF)